История майора Симинькова - Страница 3
История майора Симинькова - Страница 3 PDF Печать E-mail
Добавил(а) Анатолий Гаврилов   
09.05.12 10:19
Оглавление
История майора Симинькова
Страница 2
Страница 3
Страница 4
Все страницы
И в новой должности Николай Иванович показал себя с лучшей стороны, и мы уже с каким-то нетерпением ожидали очередного его повышения, как вдруг случилось падение... 
Произнося это слово и вкладывая в него некий общий смысл, я все же в первую очередь имею в виду действительное падение Симинькова на плацу во время торжественного марша и в присутствии высокого армейского начальства во главе с самим «Черным котом» — г.-л. Бондаренкой...
А дело было так. После трехдневных учений и предварительного подведения итогов, на котором мы были оценены весьма положительно, дивизион построился на плацу для смены боевого дежурства. Погода была скверная, из тяжелых облаков, ползших над осенним лесом, сыпались то дождь, то снег, то крупа, за три дня мы основательно измотались и были в ожидании тепла и вкусного офицерского обеда, за которым, учитывая наши старания, г.-л. Бондаренко мог неофициально позволить нам расслабиться рюмочкой-другой чего-нибудь согревающего. Да уже и сверхсрочник Бруй из хозяйственного взвода промелькнул на крыльце у столовой со своею заветной канистрой, что еще более укрепило и обнадежило нас. Тем временем церемония смены боевого дежурства шла своим обычным ходом: звучали команды, принимались доклады, под звуки гимна на мачту был медленно поднят флаг, после чего дивизион повернулся направо и под бравурный марш, побатарейно, одного линейного дистанции, равнение налево пошел мимо трибуны, где среди своей свиты выделялся тяжелой папахой и прожигающим взглядом Черный кот», а по левую руку от него, на некотором расстоянии, мрачно горбился наш Супрун...
А вел дивизион Николай Иванович Симиньков, и ~ ут я должен сказать, что равных ему в фигуре, выправке и шаге не было не только в нашем дивизионе и полку, но, полагаю, и во всей дивизии. В его строевом шаге высшая армейская четкость удивительным образом сочеталась с аристократической легкостью и изяществом, это был шаг высшего класса, этот шаг мог бы чкрасить парад любого, самого высокого ранга, и было грустно сознавать и видеть, как этот шаг пропадает и нашем захолустье — так тяжело и грустно бывает чвидеть на раскисшей от непогоды колхозной ниве ~ реди изможденных баб в грязных сапогах и фуфайках какую-нибудь молодую деревенскую красавицу...
Однако вернемся к делу... Итак, печатая свой отменный шаг, Николай Иванович повел за собой дивизион, как вдруг у самой трибуны, уже приняв стойку равнения налево, он вдруг зашатался, взмахнул руками и рухнул на заднее свое место... Поскользнулся ли он, неожиданная ли судорога свела его члены, сказалась ли усталость трехдневных учений, вдохнул ли где слугайно он паров ракетного топлива — бог его знает... гяжелый вздох прокатился по нашим рядам, г.-л. Бондаренко отвернулся, на мрачном же лице п-ка Супруна промелькнула злорадная усмешка...
Падение это, впрочем, произошло в считанные секунды, Николай Иванович тут же вскочил, поправил«я и пошел печатать свой шаг дальше, но именно с мого момента мы заметили в нем какой-то надлом...
А в тот злополучный день он был так расстроен, что даже не явился на обед с украинским борщом, отличными котлетами с картофельным пюре и неофициальной ..:. рцией спирта, закрепленной впоследствии вишневой наливкой из личных запасов сверхсрочника Бруя...
А вечером того же дня, уже дома, в Глыбоче, открыв на звонок дверь, я с изумлением увидел его на пороге. Вид Николая Ивановича выражал крайнее смущение, в руках же он .держал штоф «Столичной». Я засуетился, пригласил его в наш дом, просил быть непринужденным и извинялся за свой внешний вид, поскольку мы с женой как раз расположились у телевизора перед программой «Время» и находились в неглиже. Стол наш был тут же раздвинут и накрыт праздничной скатертью, появились закуски, милая моя Нина, понимая необычность визита, была особенно приветлива и внимательна. Через некоторое время, придя в себя и освоясь с ролью душеприказчика, назначенной мне Симиньковым, я, как мог, стал его успокаивать и утешать и даже напомнил ему его же слова, сказанные мне как-то в столовой, что главное — это служение Отечеству, а все остальное не стоит и выеденного яйца — так нужно ли хандрить из-за какой-то нелепой случайности, о которой все уже и забыли! А для примеру я рассказал ему, как еще до прибытия его в наш дивизион на одной из инспекторских проверок, утром, после ночного служения Бахусу, к-н Придыбайло не смог доложить проверяющему своей фамилии. «А ничего, служит ведь! — говорил я.— Поди и майора скоро получит!»
Я взял в руки гитару, моя Нина, раскидав по плечам свои пышные, вьющиеся волосы, спела для нас романс, не забывал я и рюмки наполнять, и анекдоты какие-то вспомнил — старался то есть как мог,— и постепенно наш Николай Иванович оживился, повеселел, хохотал, называл мою Нину Людмилой Зыкиной и даже танцевать хотел... Провожал я его уже глубокой ночью, шли в обнимку и громко пели что-то, кажется, из Высоцкого...
Событие, о котором я намерен теперь рассказать, произвело решительный поворот в судьбе Симинькова, и даже мы, дивизионное офицерство, не имевшие прямого касательства к этому делу, и то были потрясены и сделались как-то совершенно потерянными.
Случилось же вот что. Перед самой Октябрьской годовщиной Николай Иванович был вызван в штаб полка для получения бумаг особой важности. Утром с необходимой охраной выехал он в полк, к вечеру благополучно вернулся в дивизион, пакет с бумагами спрятал в сейф и опечатал его. Теперь уже трудно гадать, каким образом случилось, что на следующее утро, разбирая бумаги по описи, он обнаружил недостачу одной. По инструкции ему было положено о случившемся немедленно доложить в полк, но он этого не сделал, прекрасно понимая, что звонок этот уже сам по себе был бы приговором его судьбе. В те времена у нас в ракетных войсках на многое смотрели сквозь пальцы, многие грехи отпускались, и только одно каралось неукоснительно и беспощадно - нарушение режима секретности. Тут уже не миндальничали и давали на всю катушку. И вообще пятно такого рода считалось несмываемым и приравнивалось к потере офицерской чести. Кажется, легче было быть уличенным в пьянстве или даже воровстве — не скажу, что все это воспринималось как должное, но все же со временем забывалось, стиралось как-то,— нарушение же режима секретности делало офицера в глазах начальства и даже друзей-сослуживцев парией. Такому человеку и руку-то подать бывало уже непросто.
Легко поэтому понять растерянность и отчаяние Симинькова. Наверное, он бы застрелился, если бы не опасение тем самым еще более запятнать свое имя, саму намять о нем, ибо наверняка в таком случае он был бы заподозрен не только в трусости, но, возможно, и в связях с иностранной разведкой.
Защитить свою честь, найти утерянную бумагу было теперь единственным смыслом жизни Симинькова. Он настолько потерял власть над собой, что в первый момент в кровь избил штабного писаря Ромашко, который, как ему показалось, имел касательство к пакету. Далее он поднял дивизион по тревоге, и весь день, разбившись по квадратам и не разгибая спин, обшаривали мы все углы и закоулки, рылись в прелых листьях, золе, мусоре и пищевых отходах, обращая внимание на каждую бумажку. И хотя было совершенно очевидно, что утерянной бумаги нам не найти, Симиньков упорствовал в безумии своем, вызывая ропот солдат и смущая даже нас, его доброжелателей.

Последнее обновление 09.05.12 15:44
 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить